Четверг утром, в библиотеке 4 глава

У супруга снова на лице улыбка.

– Скажи, ты увидела, какие у нее глаза?

– Когда, котик?

Он нетерпеливо передразнивает:

– Когда, котик? Это на тебя похоже! После дождичка в четверг.

– Ты имеешь в виду вчера? Сообразила.

Он смеется, глядит вдаль и гласит стремительно, с неким нажимом:

– Как у кошки, когда она гадит Четверг утром, в библиотеке 4 глава на раскаленные угли.

Ему так нравится острота, что похоже, он запамятовал, по какому поводу сострил. Супруга в свою очередь простодушно развеселилась:

– Ха-ха-ха! Ах ты плут!

Она похлопывает его по плечу.

– Ах ты плут, ну и плут!

– Как у кошки, когда она гадит на раскаленные угли, – уверенней повторяет он Четверг утром, в библиотеке 4 глава.

Но супруга уже больше не смеется:

– Да нет, серьезно, ты напрасно – она суровая женщина.

Он наклоняется к ней и что-то длительно нашептывает ей на ухо. Мгновение она глядит на него, разинув рот, напряженно и забавно, как человек, который вот-вот прыснет, позже вдруг откидывается вспять, впившись коготками Четверг утром, в библиотеке 4 глава ему в руки:

– Не может быть, не может быть!

– Послушай, крошка, – гласит он степенно и рассудительно. – Ну раз он это произнес! С чего бы ему напрасно гласить?

– Да нет же, нет.

– Ну раз он произнес, послушай, ну представь…

Супруга вдруг смеется.

– Я смеюсь, так как поразмыслила о Рене Четверг утром, в библиотеке 4 глава.

– Вот конкретно.

Супруг тоже смеется. Она продолжает многозначительным шепотом:

– Тогда, означает, он увидел во вторник.

– В четверг.

– Нет, во вторник, так как…

Она отрисовывают в воздухе нечто напоминающее эллипс.

Длительное молчание. Супруг окунул хлебный мякиш в соус. Мариэтта сменила тарелки и приносит им по кусочку тортика. На данный момент и Четверг утром, в библиотеке 4 глава я съем кусочек тортика. И вдруг супруга вдумчиво произносит, растягивая слова, с гордой, хотя и несколько осудительной ухмылкой:

– Ну, знаешь, ты уж совершенно!…

В ее тоне столько эмоциональности, что он приходит в волнение и поглаживает ее шейку собственной жирной рукою.

– Шарль, закончи, ты меня возбуждаешь, котик, – улыбаясь шепчет она, с полным Четверг утром, в библиотеке 4 глава ртом.

Я пробую опять взяться за прерванное чтение:

"– А где мне его взять?

– Купи.

– А если мне повстречается владелец?»

Но до меня опять доносится глас супруги:

– Ой, Марта обхохочется, я ей расскажу…

Мои соседи замолчали. После тортика Мариэтта подала им чернослив, и сейчас дама кокетливо сплевывает косточки в чайную Четверг утром, в библиотеке 4 глава ложку – как будто кладет яичка. Супруг, уставившись в потолок, выстукивает марш на краю стола. Похоже, что в обыкновенном собственном состоянии они молчат, а разговорчивость нападает на их как лаконичный приступ лихорадки.

"– А где мне его взять?

– Купи».

Я захлопываю книжку, пойду пройдусь.

Когда я вышел из пивной Четверг утром, в библиотеке 4 глава «Везелиз», было около 3-х: во всем собственном отяжелевшем теле я ощущал пришествие 2-ой половины денька. Не моего денька, а их, – 2-ой половины денька, которую 100 тыщ бувильцев проживут сообща. В этот самый час, после долгого и обильного воскресного обеда, они встают из-за стола – и что-то для их уже умерло. Беззаботная Четверг утром, в библиотеке 4 глава молодость воскресного утра уже сзади. Сейчас пора переваривать цыпленка и тортик а позже одеться для выхода в свет.

В ясном воздухе раздался звонок кинозала «Эльдорадо». Этот гул посреди бела денька – обычный воскресный звук. У зеленоватой стенки стояли в очереди 100 человек с излишним. Они скупо ожидали того Четверг утром, в библиотеке 4 глава часа сладостных сумерек, когда можно расслабиться, раскрепоститься, того часа, когда экран, сверкая, как белоснежная галька под водой, будет гласить за их, за их грезить. Напрасное желание: что-то в их остается зажатым – они очень страшатся, вроде бы им не попортили их возлюбленного воскресенья. Очень скоро, как и каждое воскресенье, они Четверг утром, в библиотеке 4 глава будут разочарованы: кинофильм окажется глуповатым, сосед будет курить трубку, сплевывая на пол для себя под ноги, либо Люсьен будет не в духе, слова нежного не произнесет, либо, как нарочно, конкретно сейчас, когда в кои-то веки выкарабкались в кино, снова схватит межреберная невралгия. Очень скоро, как и каждое воскресенье, в черном Четверг утром, в библиотеке 4 глава зале начнут нарастать глухие приступы мелочной злости.

Я пошел по тихой улице Брессан. Солнце разогнало облака, был погожий денек. Из виллы «Волна» вышло семейство ее жителей. Дочь, сойдя на тротуар, застегивала перчатки. Ей можно было дать лет 30. Мама, стоя на нижней ступени лестницы, уверенно глядела вперед, всей грудью Четверг утром, в библиотеке 4 глава вдыхая воздух. Отец оборотился ко мне собственной обширной спиной. Склонившись над замочной скважиной, он запирал дверь на ключ. Сейчас до их возвращения дом будет пустым и темным. В примыкающих домах, уже запертых и опустелых, тихо скрипит мебель и половицы паркета. Перед тем как уйти, хозяева потушили камин в столовой. Отец Четверг утром, в библиотеке 4 глава нагнал 2-ух дам, и семейство безгласно двинулось в путь. Куда они шли? По воскресеньям бувильцы посещают величавое городское кладбище либо наносят визит родственникам, а тот, кто свободен от всех обязанностей, ходит по молу. Я был свободен – я зашагал далее по улице Брессан, которая выходит на дескать Четверг утром, в библиотеке 4 глава.

Небо было бледно-голубым: кое-где дымок, кое-где перистое облачко, время от времени солнце скрывала набежавшая тучка. Издалече мне виден был белоснежный цементный парапет, ограждающий дескать, через просветы в нем сверкало море. Семейство свернуло вправо, на улицу Казначея Илера, которая уходит ввысь по Зеленоватому Холмику. Я лицезрел, как Четверг утром, в библиотеке 4 глава вся троица медлительно преодолевает высоту – три темные точки на посверкивающем фоне асфальта. Я свернул влево и влился в массу, прогуливающуюся повдоль моря.

Масса была более разношерстной, чем с утра. Казалось, все эти люди уже не способен соблюдать идеальную социальную иерархию, которой они так гордились до обеда. Сейчас плечо о плечо шли коммерсанты Четверг утром, в библиотеке 4 глава и бюрократы; они мирились с тем, что с ними рядом идут, время от времени даже наталкиваются на их и оттесняют, маленькие служащие неказистого вида. В теплой массе толпы растворились аристократизм, принадлежность к избранному обществу, к проф группам. Остались просто люди, они больше не представительствовали.

Лужа света Четверг утром, в библиотеке 4 глава вдалеке – это море при отливе. Несколько отмелей дырявили его светлую поверхность, не выступая над уровнем воды. На песке лежали рыбачьи лодки недалеко от осклизлых каменных глыб, сваленных как попало к подножию мола, чтоб защитить его от волн, – в зазорах меж ними вскипала вода. У входа во наружный порт на Четверг утром, в библиотеке 4 глава выбеленном солнцем небе вырисовывалась тень землечерпалки. Каждый вечер до полуночи она вопит и стонет. Но в воскресенье рабочие ходят по земле, а на ее борту остается только охранник – и она стихает.

Солнце было светлым и прозрачным – ни дать ни взять белоснежное вино. Его свет чуть касался тел людей, лишая их тени и Четверг утром, в библиотеке 4 глава объема – лица и руки казались бледно-золотистыми пятнами. И чудилось, как будто все эти люди в пальто тихо плывут в нескольких сантиметрах над землей. По временам ветерок нагонял на нас колышущиеся, как вода, тени, лица на мгновение угасали, получали колер мела.

Было воскресенье; стиснутая меж парапетом Четверг утром, в библиотеке 4 глава и загородными шале, масса струилась маленькими волнами, растекаясь тысячью ручейков сзади огромного строения отеля Трансатлантической кампании. Сколько малышей! Малыши в колясках, малыши на руках, их ведут за руку, либо они по двое, по трое чопорно вышагивают впереди собственных родителей. Всего несколько часов вспять, когда утро воскресения было еще совершенно молодым Четверг утром, в библиотеке 4 глава, я лицезрел на этих лицах чуть не победное выражение. Сейчас же, освещенные солнцем, они выражали только размягченное спокойствие и собственного рода целеустремленность.

Жесты сведены к минимуму – издалека еще приподнимались шапки, но в движениях не было утренней широты и веселого возбуждения. Подняв голову, смотря вдаль, отдаваясь на волю ветра, который раздувал Четверг утром, в библиотеке 4 глава их пальто и толкал в грудь, они все шли, немного откинувшись вспять. Временами прорывался маленький, здесь же заглушаемый хохот, вопль мамы: «Жанно, Жанно, что ты делаешь!» И позже – тишь. Легкий запах светлого табака – его курят маленькие бюрократы. «Саламбо», «Айша» – воскресные сигареты. На неких лицах, более расслабленных, я будто бы Четверг утром, в библиотеке 4 глава выудил налет печалься; но нет, эти люди не были ни веселы, ни печальны – они отдыхали. Их обширно открытые, остановившиеся глаза безучастно отражали море и небо. Скоро они разойдутся по домам, в кругу семьи за обеденным столом выпьют по чашечке чаю. А на данный момент они желают расходовать себя как можно Четверг утром, в библиотеке 4 глава меньше, желают, сберегая жесты, слова, мысли, плыть по течению. В их распоряжении всего один денек, чтоб стереть морщины, гусиные лапки, горьковатые складки – плоды рабочей недели. Всего один денек. Они ощущали, как минутки утекают у их меж пальцами. Успеют ли они набраться юности, которой хватило бы, чтоб завтра начать поначалу Четверг утром, в библиотеке 4 глава? Они дышали полной грудью – ведь морской воздух взбадривает; их дыхание, равномерное и глубочайшее, как у спящих, одно только и свидетельствовало о том, что они живые. Я шел крадучись, я не знал, что мне делать с моим крепким и свежайшим телом посреди этой катастрофической толпы, которая отдыхала.

Сейчас море Четверг утром, в библиотеке 4 глава зополучило аспидный колер, потихоньку начинался прилив. К ночи прилив усилится. Сегодня ночкой дескать станет еще больше пустынным, чем бульвар Виктора Нуара. Впереди и слева зажгется по фарватеру красноватый огнь.

Солнце медлительно садилось в море. По пути оно зажгло заревом окна нормандского шале. Ослепленная его блеском дама утомилось поднесла руку Четверг утром, в библиотеке 4 глава к очам и покачала головой.

– Гастон, мне слепит глаза, – произнесла она с неуверенным смешком.

– Не неудача! Славное солнышко, – ответил ее супруг. – Не греет, а все таки приятно.

– Я задумывалась, его будет видно, – продолжала она, обернувшись к морю.

– И не возлагай надежды, – произнес мужик. – Солнце мешает.

Они, наверное Четверг утром, в библиотеке 4 глава, гласили об полуострове Кайбот, его южная оконечность должна была быть видна меж землечерпалкой и набережной наружного порта.

Свет стал мягче. В этот зыбучий час что-то предсказывало вечер. У воскресенья уже появилось прошедшее. Виллы и сероватый парапет казались свежайшими мемуарами. Лица одно за другим теряли собственный праздный вид, получали практически нежное выражение Четверг утром, в библиотеке 4 глава.

Юная беременная дама опиралась на руку белобрысого парня с грубым лицом.

– Вот-вот, погляди, – гласила она.

– Чего там?

– Вот они, вот, чайки.

Он пожал плечами – никаких чаек не было. Небо практически совершенно очистилось, немного розовея на горизонте.

– Я слышала их. Вот же. Они кричат.

– Просто скрипнуло что Четверг утром, в библиотеке 4 глава-то, – отвечал он.

Вспыхнул газовый рожок. Мне показалось, что прошел фонарщик. Малыши подстерегают его приход – это сигнал к возвращению домой. Но то был последний блик солнца. Небо еще оставалось светлым, но землю покрыл сумрак. Масса редела, стал ясно слышен гул моря. Юная дама, опершись обеими руками о парапет, подняла к Четверг утром, в библиотеке 4 глава небу голубое лицо, перечеркнутое черным – губной помадой. На мгновение я помыслил: уж не полюблю ли я людей. Но в конце концов, это ведь их воскресенье, не мое.

Первым из всех огней зажегся маяк на полуострове Кайбот; остановившийся рядом со мной мальчуган экзальтированно шепнул: «Ой! маяк!»

И сердечко мое заполнилось Четверг утром, в библиотеке 4 глава величавым предчувствием приключения.

Сворачиваю влево и по Парусной улице возвращаюсь на Небольшую Прадо. Стальные щиты на витринах опущены. Улица Турнебрид освещена, но безлюдна, она утратила свою недолгую утреннюю славу: в этот час она ничем не отличается от примыкающих улиц. Поднялся достаточно сильный ветер. Я слышу, как громыхает жестяная шапка Четверг утром, в библиотеке 4 глава архиепископа.

Я один, большая часть бувильцев разошлись по домам, они читают вечернюю газету, слушая радио. Окончившееся воскресенье оставило у их привкус пепла, их мысли уже обращены к понедельнику. Но для меня не существует ни понедельников, ни воскресений – просто деньки, которые толкутся в кавардаке, а позже вдруг вспышки, вроде сегодняшней.

Ничто Четверг утром, в библиотеке 4 глава не поменялось, и, но, все существует в каком-то другом качестве. Не могу это обрисовать: это как Тошнота, только с оборотным знаком, словом, у меня начинается приключение, и когда я спрашиваю себя, с чего я это взял, я понимаю, в чем дело: Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ СОБОЙ И ЧУВСТВУЮ, ЧТО Четверг утром, в библиотеке 4 глава Я Тут; ЭТО Я прорезаю мглу, и я счастлив, точно герой романа.

Что– то должно случиться: что-то ожидает меня на улице Бас-де-Вьей; вон там, на углу этой тихой улицы, и начнется моя жизнь. И я иду вперед с чувством неотвратимости. На углу улицы показывается что Четверг утром, в библиотеке 4 глава-то схожее на белоснежную тумбу. Издалече она казалась темной, а сейчас с каждым шагом становится все белоснежнее и белоснежнее. В этом черном теле, которое постепенно освещается, есть что-то необычное, когда оно станет совершенно светлым, совершенно белоснежным, я остановлюсь с ним рядом, и вот тут-то и Четверг утром, в библиотеке 4 глава начнется приключение. Этот белоснежный, выступающий из мглы маяк, уже так близко, что мне практически жутко, -я чуть не повернул назад. Но чары разрушать нельзя. Я иду вперед, протягиваю руку, касаюсь тумбы.

Вот она, улица Бас-де-Вьей, и притаившаяся в тени громадина Святой Цецилии, окна которой освещены. Громыхает жестяная шапка. Не Четверг утром, в библиотеке 4 глава знаю, в самом ли деле мир вдруг уплотнился либо это я слил звуки и формы в нерасторжимом единстве и даже представить для себя не могу, что то, что меня окружает, может быть кое-чем еще, а не тем, что оно есть.

Я приостанавливаюсь, жду, слышу, как у меня Четверг утром, в библиотеке 4 глава колотится сердечко; я обшариваю взором безлюдную площадь. Я ничего не вижу. Поднялся достаточно сильный ветер. Я ошибся: улица Бас-де-Вьей – просто остановка на моем пути: ЭТО ожидает меня в глубине площади Дюкотон.

Я не спешу продолжать путь. Мне кажется, я достигнул высшей точки счастья. В Марселе, Шанхае, в Мекнесе Четверг утром, в библиотеке 4 глава чего я только не делал, чтоб достигнуть таковой полноты чувства. А сейчас, когда я уже ничего не жду, когда я возвращаюсь домой после бесплодного воскресенья, – оно здесь как здесь.

Иду далее. Ветер доносит до меня крик сирены. Я совершенно один, но шагаю как будто вступающее в город Четверг утром, в библиотеке 4 глава войско. В эту минутку над морем звучит музыка с плывущих кораблей; во всех городках Европы загораются огни; коммунисты и нацисты стреляют на улицах Берлина; безработные слоняются по Нью-Йорку; дамы в горячо натопленных комнатах красят реснички за своими туалетными столиками. А я – я тут, на этой безлюдной улице, и каждый Четверг утром, в библиотеке 4 глава выстрел из окна в Нойкельне, любая кровавая икота уносимых покалеченых, каждое мелкое и четкое движение дам, накладывающих косметику, отдается в каждом моем шаге, в каждом биении моего сердца.

Дойдя до пассажа Жилле, я не знаю, что делать. Разве меня не ожидают в глубине пассажа? Но ведь и на площади Дюкотон в Четверг утром, в библиотеке 4 глава конце улицы Турнебрид есть что-то, что нуждается во мне, чтоб явиться на свет. Я в растерянности – каждое движение обязует меня. Я не знаю, чего от меня ожидают. Но нужно выбирать: я жертвую пассажем Жилле, я так и не узнаю, что он для меня приберег.

Площадь Дюкотон пуста. Неуж Четверг утром, в библиотеке 4 глава-то я ошибся? Мне кажется, я не перенесу такового расстройства. Неуж-то со мной и по правде ничего не случится? Я подхожу к светящейся витрине кафе «Мабли». Я сбит с толку, я не знаю, стоит туда заходить, я заглядываю вовнутрь через огромные запотевшие стекла.

Зал переполнен. Воздух поголубел от Четверг утром, в библиотеке 4 глава дыма сигарет, от испарений увлажненной одежки. Кассирша посиживает за собственной стойкой. Я ее знаю, она рыжеватая, как я, и в животике у нее гнездится болезнь, дама медлительно сгнивает под своими юбками с грустной ухмылкой, похожей на запах фиалки, который излучают время от времени разлагающиеся тела. Меня пробирает Четверг утром, в библиотеке 4 глава озноб: это… это она ожидала меня. Она всегда посиживала тут, воздвигнув над стойкой собственный недвижный торс, она улыбалась. Из глубины этого кафе что-то ворачивается назад к разрозненным мгновениям сегодняшнего воскресенья и сливает их воедино, придавая им смысл: я пережил сей день для того, чтоб под конец придти Четверг утром, в библиотеке 4 глава сюда, прижаться лбом к этому стеклу и глядеть на это тонкое лицо, расцветающее на фоне гранатовой портьеры. Все замерло, моя жизнь застыла: это огромное стекло, тяжкий, голубий, как вода, воздух, это жирное, белоснежное растение в аква глубине и я сам – мы образуем некоторое единство, недвижное и законченное, я счастлив.

Когда я вновь Четверг утром, в библиотеке 4 глава очутился на бульваре Ла Редут, я уже не чувствовал ничего, не считая горьковатого расстройства. Я задумывался: «Пожалуй, ничем на свете я не дорожу так, как предчувствием приключения. Но оно является по собственной прихоти и одномоментно уходит, и когда оно уходит, я исчерпан до дна! Но неужто же оно наносит Четверг утром, в библиотеке 4 глава мне эти короткие ироничные визиты только для того, чтоб обосновать мне, что я прохлопал свою жизнь».

А за моей спиной, в городке, на его прямых, освещенных прохладным светом фонарей улицах, агонизировало огромное соц явление – воскресенье приходило к концу.

Пн

Как я мог вчера написать эту дурацкую, напыщенную Четверг утром, в библиотеке 4 глава фразу: «Я был совершенно один, но я шагал, как будто вступающее в город войско»?

Мне нет надобности придумывать пышноватые фразы. Я пишу, чтоб прояснить некие происшествия. Нужно остерегаться литературщины. Нужно писать 1-ое, что просится на кончик пера, не выбирая слов.

По совести, мне тошно, что вчера я дал дань возвышенному. Когда мне Четверг утром, в библиотеке 4 глава было 20 лет, я напивался и позже убеждал, что я из породы Декартов. Я отлично осознавал, что пыжусь, но продолжал свое, мне это нравилось. А на другой денек мне было так омерзительно, точно я пробудился на кровати посреди блевотины. Когда я опьянен, меня не рвет, но лучше Четверг утром, в библиотеке 4 глава бы уж рвало. Вчера я даже не мог бы оправдаться, что опьянен. Я просто воодушевился, как дурачина. Мне нужно очиститься при помощи отвлеченных мыслей, прозрачных, как вода.

Чувство приключения, непременно, не находится в зависимости от событий – подтверждение налицо. Это быстрее метод, каким нанизываются мгновения. Происходит, по-моему, вот что Четверг утром, в библиотеке 4 глава: ты вдруг начинаешь ощущать, что время идет, что одно мгновение тянет за собой другое, а это другое – третье и т.д.; что каждое мгновение исчезает, что никчемно пробовать его удержать и т.п. Тогда и это свойство мгновений ты переносишь на то, что происходит снутри этих мгновений; то, что Четверг утром, в библиотеке 4 глава принадлежит форме, переносишь на содержание. Вообщем о несчастном течении времени молвят много, но его не лицезреют. Ты видишь, к примеру, даму, понимаешь, что она постареет, но ты не ВИДИШЬ, как она стареет. Но время от времени для тебя кажется, что ты ВИДИШЬ, как она становится старенькой, и ощущаешь, как сам стареешь Четверг утром, в библиотеке 4 глава с ней вкупе, – это и есть чувство приключения.

Если память мне не изменяет, это зовется необратимостью времени. Чувство приключения – это, пожалуй, просто и есть чувство необратимости времени. Только почему оно присуще нам не всегда? Может, время не всегда необратимо? Бывают минутки, когда кажется, что ты можешь делать что Четверг утром, в библиотеке 4 глава хочешь: забежать вперед, вернуться назад – значения не имеет, а в другие минутки петли стягиваются, и вот эти минутки упускать нельзя, так как начать поначалу нереально.

Анни искусна извлекать из времени все, что в нем заложено. В ту пору, когда она жила в Джибути, а я в Адене и я Четверг утром, в библиотеке 4 глава приезжал на день повидаться с ней, она ухитрялась умело громоздить меж нами все новые недоразумения, пока до моего отъезда не оставалось шестьдесят минут; шестьдесят минут – ровно столько, сколько необходимо, чтоб ощутить, как одна за другой проходят секунды. Помню один из таких страшных вечеров. В полночь я был должен Четверг утром, в библиотеке 4 глава ехать назад. Мы направились в кино на открытом воздухе; оба дошли до отчаяния, и она, и я. Только игру вела она. В одиннадцать часов, когда начался некий длиннющий кинофильм, она взяла меня за руку и молчком стиснула ее в собственной. Меня пронзило острое чувство счастья – мне не нужно было глядеть Четверг утром, в библиотеке 4 глава на часы, чтоб осознать: на данный момент одиннадцать. С этого мгновения мы стали чувствовать, как текут минутки. В тот раз мы расставались на три месяца. В некий миг на дисплее появилось очень светлое изображение, тьма вокруг рассеялась, и я увидел, что Анни рыдает. Позже в полночь она жарко сжала мою руку Четверг утром, в библиотеке 4 глава и выпустила ее; я поднялся и ушел, не сказав ей ни слова. Это была хорошая работа.

Часов вечера

Денек в работе. Она шла не так плохо, я написал 6 страничек и даже не без наслаждения. Тем паче что это были отвлеченные суждения по поводу царствования Павла I. После Четверг утром, в библиотеке 4 глава вчерашней оргии я целый денек держал себя в ежовых рукавицах. Напрасно было бы взывать к моему сердечку! Но зато я с наслаждением разбирался в побуждениях российской знати.

Вот только Рольбон меня раздражает. Он делает тайну из самых жалких пустяков. Чем, к примеру, он занимался на Украине в августе 1804 года? Он гласит Четверг утром, в библиотеке 4 глава о собственной поездке в уклончивых выражениях:

«Потомство рассудит, не заслужил ли я, пусть даже усилия мои и не увенчались фуррором, другой заслуги, ежели грубое предательство и унижение, какие мне пришлось сносить молчком, хотя я таил в душе то, что принудило бы насмешников замолкнуть и ввергло бы их Четверг утром, в библиотеке 4 глава в бездну страха».

В один прекрасный момент я попался на эту удочку: он с многозначительными умолчаниями описывал свою короткую поездку в Бувиль в 1790 году. Я издержал целый месяц, пытаясь проследить за каждым его шагом. Оказалось, что в итоге он обрюхатил дочь 1-го из собственных фермеров. Уж не самый ли он обычный Четверг утром, в библиотеке 4 глава лицедей?

Я жутко злюсь на этого малеханького лживого фата; может, это с досады – я восторгался тем, как он лжет другим, но мне хотелось бы, чтоб для меня он сделал исключение; я возлагал надежды, что мы, как два ярмарочных жулика, стакнемся вместе через головы всех этих мертвецов и в конце концов Четверг утром, в библиотеке 4 глава мне он произнесет правду! Но он ничего, ничегошеньки не произнес, точно так же, как царю Александру и Людовику XVIII, которых он дурачил. Мне очень принципиально, чтоб Рольбон чего-то стоил. Плут он, естественно, но кто не плут? А вот маленький либо большой плут? Я не так ценю Четверг утром, в библиотеке 4 глава исторические изыскания, чтоб растрачивать время на покойника, которого, будь он живой, я не удостоил бы рукопожатием. Что я знаю о маркизе? Тяжело вообразить жизнь более колоритную, чем та, что прожил он, но он ли ее творец? Если б только его письма не были такими напыщенными… Эх, узреть бы его глаза, может Четверг утром, в библиотеке 4 глава, у него была прелестная манера склонять голову к плечу либо с хитрецким видом прикладывать к носу собственный длиннющий указательный палец, а может, меж 2-мя лживыми любезностями прорывалась вдруг вспышка его подлинного бурного характера, которую он здесь же подавлял. Но он погиб – от него остались только «Трактат о стратегии Четверг утром, в библиотеке 4 глава» и «Размышления о добродетели».

Дай я для себя волю, я бы так ясно его представил: под блестящей драматичностью, жертвой которой пали очень многие, кроется обычная, чуть не доверчивая душа. Думает он изредка, но во всех случаях, повинуясь особенному наитию, действует конкретно так, как надо. В собственном плутовстве Четверг утром, в библиотеке 4 глава он искренен, непосредствен, поистине благороден и так же чистосердечен, как в собственной любви к добродетели. Предав собственных друзей и благодетелей, он со всей серьезностью направляет свои взгляды к происшедшему, чтоб извлечь из него мораль. Он считает, что не имеет никаких прав на других, а другие на него, и дары, которые ему подносит Четверг утром, в библиотеке 4 глава жизнь, не заслужены им, но зато безвозмездны. Он страстно увлекается всем и так же просто ко всему остывает. А все его письма и труды писал совсем не он – он заказывал их наемному писаке.

Только если я стану все это воображать, мне впору писать о маркизе Рольбоне роман.

Часов Четверг утром, в библиотеке 4 глава вечера

Поужинал в «Приюте путейцев». Хозяйка оказалась на месте, пришлось с ней переспать; но это была с моей стороны чистейшая любезность. Она мне кое-чем неприятна: очень белоснежная и пахнет новорожденным. В порыве страсти она прижимала мою голову к собственной груди – она считает, что так нужно. Мои пальцы вяло копошились Четверг утром, в библиотеке 4 глава под одеялом, позже рука отяжелела. Я помыслил о маркизе де Рольбоне – в конце концов, что мне мешает написать о нем роман? Рука скользнула повдоль ноги хозяйки, и я вдруг увидел небольшой сад, заросший приземистыми, широкими деревьями, а с их свисали большие, покрытые волосками листья. И везде кишели муравьи, сороконожки и Четверг утром, в библиотеке 4 глава моль. Были здесь животные еще больше безобразные: тело их состояло из ломтика поджаренного хлеба – из таких делают канапе с голубями, двигались они боком, переступая на крабьих клешнях. Листья были черным-черны от всех этих насекомых. Сзади кактусов и опунций стоящая в городском парке Велледа указывала пальцем на Четверг утром, в библиотеке 4 глава свои половые органы. «Этот сад разит блевотиной!» – кликнул я.

– Я не желала вас будить, – произнесла хозяйка, – но складка простыни натирает мне ягодицы, и позже мне пора сойти вниз, обслужить клиентов с парижского поезда.

Канун поста

Я высек Мориса Барреса. Нас было трое боец, и у 1-го из нас в центре лица Четверг утром, в библиотеке 4 глава – дыра. Морис Баррес подошел к нам и произнес: «Молодцы» – и каждому отдал по букетику фиалок. «А я не знаю, куда его девать», – произнес боец с дырявым лицом. Тогда и Морис Баррес произнес: «Сунь его в дырку в собственной голове». «Я суну его для тебя в задницу», – ответил Четверг утром, в библиотеке 4 глава боец. И мы положили Мориса Барреса лицом вниз и стали стаскивать с него брюки. Под брюками у него оказалась кардинальская мантия. Мы задрали мантию, а Морис Баррес стал орать: «Осторожней! У меня штаны со штрипками». Но мы высекли его до крови и лепестками фиалок выложили на его заду голову Деруледа.

С неких Четверг утром, в библиотеке 4 глава пор я очень нередко запоминаю свои сны. И как видно, во сне неспокойно мечусь на постели – по утрам одеяло всегда валяется на полу. Сейчас канун поста, но для Бувиля сей день не много что означает: во всем городке чуть наберется сотка человек, которые рядятся в карнавальные костюмчики.

Когда Четверг утром, в библиотеке 4 глава я спускался по лестнице, меня окрикнула хозяйка:

– Вам письмо.

Письмо. Последнее письмо я получил в мае прошедшего года от хранителя руанской библиотеки. Хозяйка ведет меня в собственный кабинет и протягивает длиннющий конверт, желтоватый и пухлый, – письмо от Анни. Вот уже 5 лет я не имею от нее известий. Письмо было отправлено Четверг утром, в библиотеке 4 глава по моему старенькому парижскому адресу, на нем штемпель от первого февраля.

Выхожу из отеля на улицу – в руке у меня конверт, я не решаюсь его открыть. Анни пишет все на той же почтовой бумаге. Любопытно, покупает ли она ее, по-прежнему, в писчебумажном магазинчике на Пиккадилли Четверг утром, в библиотеке 4 глава? Наверное, она сохранила свою прежнюю прическу, думаю я, свои густые белокурые волосы, которые не желала стричь. И наверное, ведет терпеливую борьбу перед зеркалами, чтоб сохранить свое лицо, и не из кокетства, не из боязни постареть – просто она желает остаться таковой, какая она есть, точь-в-точь таковой же. Может Четверг утром, в библиотеке 4 глава, это мне и нравилось в ней больше всего – императивная, неумолимая верность мельчайшей черточке собственного вида.

Буковкы адреса, выведенные жестким почерком фиолетовыми чернилами (и чернилами она пользуется прежними), все еще немного блестят.

«Мсье Антуану Рокантену».

Как я люблю читать свое имя на этих конвертах. Через туман проступила одна из ее Четверг утром, в библиотеке 4 глава улыбок, я увидел ее глаза, склоненную голову: когда я посиживал, она с ухмылкой становилась передо мной. Моя голова оказывалась на уровне ее талии, Анни вытягивала руки, хватала меня за плечи и встряхивала.

Конверт тяжкий, в письме, должно быть, не меньше 6 страничек. Каракули моей бывшей консьержки наползают сверху на красивый почерк Четверг утром, в библиотеке 4 глава.

«Отель «Прентания» – Бувиль»

Эти крошечные буковкы совершенно без блеска. Распечатав конверт, я от расстройства молодею на 6 лет.

«Не понимаю, как у Анни получаются такие разбухшие конверты, – снутри в их никогда ничего нет».

100 раз я повторял эту фразу весной 1924 года, пытаясь с трудом, как сейчас, отлепить от подкладки конверта клочок Четверг утром, в библиотеке 4 глава бумаги в клеточку. Подкладка конверта – темно-зеленое великолепие, усеянное золотыми звездами, – похожа на плотную, накрахмаленную ткань. Она одна составляет три четверти веса всего конверта.

Анни написала карандашом:

«Через некоторое количество дней буду проездом в Париже. Приходи ко мне в отель «Испания» 20 февраля. Прошу тебя (слова «прошу тебя» надписаны над Четверг утром, в библиотеке 4 глава строчкой и соединены смешной спиралью со словами «ко мне»). Мне Нужно с тобой увидеться.

Анни».

В Мекнесе, в Танжере, бывало, я вечерком приду к для себя и на кровати нахожу записку: «Хочу тебя созидать немедленно». Бегу, Анни открывает мне дверь, удивленно вздернув брови: ей больше нечего мне сказать, ее даже Четверг утром, в библиотеке 4 глава мало злит, что я пришел. Пойду и сейчас. Может быть, она откажется меня принять. А может, портье в отеле мне произнесет: «Особа с таким именованием у нас не останавливалась». Вобщем, навряд ли она так поступит. Зато через неделю она может написать мне, что передумала.

Люди на данный момент на Четверг утром, в библиотеке 4 глава службе. В воздухе ощущается неиндивидуальный канун поста. На улице Инвалидов Войны, как обычно к дождику, резко пахнет сырым деревом. Не люблю эти странноватые деньки: в кинозалах утренние сеансы, у школьников каникулы; на улицах смутное подобие праздничка, оно просит к для себя внимания, но стоит в него вглядеться, оно тает.

Естественно Четверг утром, в библиотеке 4 глава, я увижусь с Анни, но не могу сказать, что идея о грядущей встрече меня веселит. С того времени как я получил ее письмо, я как неприкаянный. По счастью, на данный момент уже полдень; я не голоден, но пойду поем, чтоб уничтожить время. Захожу к Камилю на улице Часовщиков.

Это Четверг утром, в библиотеке 4 глава крохотное заведение, тут всю ночь напролет подают кислую капусту либо рагу. Сюда приходят поужинать после театра: полицейские дают этот адресок голодным приезжим, которые прибыли ночным поездом. Восемь мраморных столиков. Стенки облегает скамья с обитым кожей сидением. Два зеркала, изъеденных рыжеватыми пятнами. Два окна и дверь из Четверг утром, в библиотеке 4 глава матового стекла. В углублении стойка. Еще есть одна комната, с боковой стороны. Но я там никогда не бывал, она для парочек.

– Мне яичницу с ветчиной.

Официантка, огромная румяная девка, говоря с мужиком, не может удержаться от хохота.

– Не имею права. Желаете яичницу с картофелем? Ветчина заперта – ее нарезает только сам владелец.

Я Четверг утром, в библиотеке 4 глава заказываю рагу. Владельца зовут Камиль – это твердый мужлан.

Официантка уходит. Я один в этой старенькой черной комнате. У меня в бумажнике письмо Анни. Неверный стыд мешает мне его перечитать. Я стараюсь припомнить фразы одну за другой.


chetire-sumki-s-knigami-prines-zhitel-udmurtii-dlya-vospitannikov-kiyasovskogo-reabilitacionnogo-centra.html
chetire-tipa-oshibok-pri-opredelenii-kadastrovoj-stoimosti.html
chetire-tisyachi-zhenshin-mika-2-glava.html