Четверг утром, в библиотеке 9 глава

Самоучка посерьезнел, он тщится меня осознать. Я хохотал очень звучно – многие обернулись в мою сторону. К тому же я жалею, что наговорил излишнего. В конечном счете это никого не касается.

Самоучка медлительно повторяет:

– В существовании нет никакого смысла… Вы, естественно, желаете сказать, мсье, что жизнь не имеет цели? Кажется, это и Четверг утром, в библиотеке 9 глава именуют пессимизмом, не так ли? – Подумав малость, он мягко добавляет: – Пару лет вспять я читал книжку 1-го южноамериканского создателя, она называлась: «Стоит ли жизнь того, чтоб ее прожить?» Не правда ли, вы задаете для себя конкретно этот вопрос?

Ясное дело, нет, я задаю для себя совсем другой вопрос Четверг утром, в библиотеке 9 глава. Но я не собираюсь пускаться в разъяснения.

– Создатель в собственных выводах склоняется к сознательному оптимизму, – тоном утешителя гласит Самоучка. – Жизнь приобретает смысл, если мы сами придаем его ей. Поначалу нужно начать действовать, за чего-нибудть взяться. А когда позже станешь размышлять, отступать поздно – ты уже занят делом. А вы что Четверг утром, в библиотеке 9 глава думаете на этот счет, мсье?

– Ничего, – отвечаю я.

Точнее, я думаю, что это и есть та ересь, которой себя повсевременно тешат коммивояжер, юная чета и седовласый государь.

Самоучка улыбается чуток плутовато и очень торжественно.

– Вот и я совсем так не считаю. Я думаю: в поисках смысла жизни Четверг утром, в библиотеке 9 глава незачем ходить так далековато.

– Ах так?

– Цель у жизни есть, мсье, цель есть… есть люди.

Правильно, я совершенно запамятовал, что он гуманист. Он помолчал – ровно столько времени, сколько ему пригодилось, чтоб кропотливо и неумолимо расправиться с половиной порции тушеного мяса и огромным ломтем хлеба. «Есть люди…» Ну что ж, этот Четверг утром, в библиотеке 9 глава слюнтяй нарисовал собственный исчерпающий автопортрет, только он не умеет выразить свою идея словами. Спору нет, в его очах душа, она так и льется через край, – да только одной души здесь не достаточно. Было время, я встречался с гуманистами-парижанами, они тоже сотки раз говорили мне: «Есть люди», но то Четверг утром, в библиотеке 9 глава был совершенно другой коленкор! В особенности неповторим был Вирган. Он снимал очки, как будто обнажая себя в собственной людской плоти, впивался в меня своими трогательными очами, своим томным, усталым взором, казалось, раздевая им меня, чтоб выявить мою людскую суть, и позже мелодично шептал: «Есть люди, старина, есть люди Четверг утром, в библиотеке 9 глава», придавая этому «есть» какую-то неловкую мощь, как будто его любовь к людям, вечно обновляясь и дивясь, путается в собственных могучих крыльях.

Мимика Самоучки еще не так отработана, его любовь к людям наивна и первозданна – это гуманист-провинциал.

– Люди, – говорю я ему, – люди… Не похоже, но, что вы ими в Четверг утром, в библиотеке 9 глава особенности интересуетесь. Вы всегда один, всегда сидите уткнувшись в книжку.

Самоучка хлопает в ладоши и проказливо хихикает.

– Вы ошибаетесь. Ах, мсье, позвольте вам сказать: вы ошибаетесь, и еще как!

Сосредоточившись на мгновение, он деликатно приканчивает мясо. Лицо его светится, как заря. За его спиной юная дама тихонько рассмеялась. Ее спутник наклонился Четверг утром, в библиотеке 9 глава к ней и что-то зашептал ей на ухо.

– Ваше заблуждение полностью естественно, – гласит Самоучка. – Я уже издавна был должен вам сказать… Но я так стеснителен, мсье… я ожидал подходящего варианта.

– Наилучшего варианта не представится, – обходительно говорю я.

– Я тоже так думаю, мсье. Я тоже! То Четверг утром, в библиотеке 9 глава, что я вам на данный момент скажу… – Он смолкает, покраснев. – Но может, я вам надоел?

Я его успокаиваю. Он обрадованно переводит дух.

– Не каждый денек, мсье, встречаются такие люди, как вы, соединяющие широту взглядов с чутким разумом. Вот уже несколько месяцев я желал побеседовать с вами, поведать вам, кем я был и Четверг утром, в библиотеке 9 глава кем стал…

Его тарелка пуста и вылизана так, как будто ее ему только-только принесли. Рядом со собственной я вдруг обнаруживаю оловянное блюдо с коричневой подливкой, в какой плавает куриная нога. Это мне предстоит съесть.

– Я только-только гласил вам о том, что оказался в плену в Германии Четверг утром, в библиотеке 9 глава. Там все и началось. До войны я был одинок, но этого не сознавал. Я жил с родителями, славными людьми, но мы не понимали друг дружку. Когда я думаю об этих годах… Как я мог так жить? Я был покойником, мсье, и не подозревал об этом. Я собирал марки. – Взглянув Четверг утром, в библиотеке 9 глава на меня, он прерывает собственный рассказ. – Вы побледнели, мсье. У вас усталый вид. Может быть, вам со мной скучновато?

– Мне с вами очень любопытно.

– Началась война, я записался добровольцем, сам не зная почему. Два года я не мог этого осознать, ведь на фронте остается не достаточно времени для раздумий Четверг утром, в библиотеке 9 глава, и к тому же бойцы были очень грубы. В конце 1917 года я попал в плен. Позже мне ведали, что в плену многие бойцы вновь обрели детскую веру. Я, мсье, – потупив глаза, гласит Самоучка, – в Бога не верю. Его существование опровергнуто Наукой. Но в концентрационном лагере я научился веровать в людей Четверг утром, в библиотеке 9 глава.

– Они мужественно переносили свою участь?

– Да, – неопределенно соглашается он. – И это тоже. Вобщем, с нами отлично обращались. Но я имел в виду другое. В последние месяцы войны работать нас заставляли изредка. Когда шел дождик, нас загоняли в большой дощатый сарайчик, и мы, практически две сотки человек, стояли там вплотную Четверг утром, в библиотеке 9 глава друг к другу. Дверь запирали, и нас, стиснутых со всех боков, оставляли практически в полной мгле. – Он помялся. – Не знаю, сумею ли я вам разъяснить, мсье. Все эти люди находились рядом с тобой, ты их чуть различал, но ощущал, как они сдавливают тебя, слышал, как они дышат… Однажды Четверг утром, в библиотеке 9 глава – нас еще только начали запирать в этот сарайчик – теснота в нем была такая, что я чуть ли не задохнулся, и вдруг меня захлестнула несусветная удовлетворенность, я чуть не свалился в обморок – я ощутил, что люблю этих людей, как братьев, я желал их всех обнять. С того времени всякий раз Четверг утром, в библиотеке 9 глава, оказавшись в этом сарае, я испытывал такую же удовлетворенность.

Нужно съесть моего цыпленка, он, наверное, совершенно остыл. Самоучка издавна разделался со своим мясом, и официантка ожидает, чтоб поменять тарелки.

– Этот сарайчик стал в моих очах святилищем. Пару раз мне удавалось одурачить внимательность часовых, я пробирался туда совсем Четверг утром, в библиотеке 9 глава один и там, в мгле, вспоминая пережитые мной в этом сарае радости, впадал прямо-таки в экстаз. Часы шли, я их не замечал. Бывало, я даже плакал.

Должно быть, я болен. По другому нереально разъяснить охватившую меня вдруг исступленную ярость. Да-да, ярость хворого: руки у меня стали трястись, кровь Четверг утром, в библиотеке 9 глава прихлынула к лицу, и в довершение всего задрожали к тому же губки. И все только поэтому, что цыпленок оказался прохладным. Вобщем, я и сам оставался прохладным, и это было самым мучительным; я желаю сказать, что снутри я оставался таким, каким был последние полтора суток, – совсем прохладным, обледенелым. Гнев Четверг утром, в библиотеке 9 глава вихрем пронесся по мне, схожий на озноб, на ответную реакцию сознания, пытающегося побороть это снижение температуры. Пустая попытка – естественно, я мог бы, придравшись к какому-нибудь пустяку, наброситься с кулаками на Самоучку либо официантку, осыпав их бранью. Но при всем этом я не весь бы участвовал в игре. Моя ярость неистовствовала Четверг утром, в библиотеке 9 глава на поверхности, ну и оказалась мимолетной, у меня было мучительное чувство, что я – окутанная пламенем глыба льда, такой омлет-сюрприз. Поверхностная буря улеглась, и я услышал глас Самоучки:

– Каждое воскресенье я прогуливался к мессе. Я никогда не веровал в Бога, мсье. Но разве нельзя сказать, что настоящее таинство Четверг утром, в библиотеке 9 глава мессы состоит в причащении людей друг дружке. Службу высылал войсковой священник-француз, которому отняли руку. У нас была фисгармония. Мы слушали стоя, обнажив головы, и, упиваясь звуками фисгармонии, я ощущал, что составляю единое целое с окружающими меня людьми. Ах, мсье, как я обожал эти мессы. И на данный момент еще Четверг утром, в библиотеке 9 глава в память о их я время от времени по утрам в воскресенье хожу в церковь. В нашей Святой Цецилии превосходный органист.

– Вы, должно быть, нередко сожалели о той жизни?

– Да, мсье. В 1919 году. В тот год меня освободили из плена. Я провел истязающие месяцы. Я не знал, чем Четверг утром, в библиотеке 9 глава заняться, я чахнул. Везде, где я лицезрел сборище людей, я старался затесаться в массу. Мне бывало, – добавляет он с ухмылкой, – присоединяться к незнакомой похоронной процессии. В один прекрасный момент в припадке отчаяния я спалил мою коллекцию марок… Но я отыскал собственный путь.

– В самим деле?

– Один человек порекомендовал Четверг утром, в библиотеке 9 глава мне… Мсье, я знаю, что могу рассчитывать на ваше молчание. Я… может быть, вы не разделяете таких убеждений, но вы человек так широких взглядов… я – социалист.

Он потупил глаза, его длинноватые реснички затрепетали.

– С сентября 1921 года я записался в социалистическую партию СФИО. Вот это я и желал вам сказать.

Он светится от Четверг утром, в библиотеке 9 глава гордости. Он глядит на меня, запрокинув голову, полузакрыв глаза, приотворив рот, страдалец, ну и только.

– Ну и отлично, – говорю я. – Ну и отлично.

– Я знал, что вы меня одобрите, мсье. Ну и как можно осудить того, кто гласит вам: я распорядился собственной жизнью так и так Четверг утром, в библиотеке 9 глава и сейчас совсем счастлив?

Он раскинул руки в стороны, обратив ко мне ладошки пальцами книзу, как будто на их вот-вот появятся стигматы. У него остекленелые глаза и во рту шевелится темно-розовая масса.

– Ах так! – говорю я. – Ну, раз вы счастливы…

– Счастлив? – Взор его тяготит меня, он поднял веки и уставился Четверг утром, в библиотеке 9 глава на меня в упор. – Судите сами, мсье. До того как принять это решение, я ощущал такое отчаянное одиночество, что желал было покончить с собой. Удержала меня идея, что моя погибель не опечалит никого, никого на свете и в погибели я окажусь еще больше одиноким, чем в жизни.

Он Четверг утром, в библиотеке 9 глава выпрямляется, щеки у него надулись.

– А сейчас, мсье, я больше не одинок.

– Ах так! У вас много знакомых? – спрашиваю я.

Он улыбается, и мне тотчас становится понятно, сколь я наивен.

– Я имею в виду, что я больше не чувствую себя одиноким. Но само собой, мсье, для этого нет необходимости с Четверг утром, в библиотеке 9 глава кем-то встречаться.

– И все таки, – говорю я, – в вашей партийной ячейке…

– О! В ней я знаю всех. Правда, большая часть только по имени. Мсье, – гласит он шаловливо, – разве в выборе друзей непременно стеснять себя такими узенькими рамками? Мои друзья – все население земли. Когда с утра я иду на Четверг утром, в библиотеке 9 глава службу, в свою контору, впереди меня, сзади меня другие люди тоже торопятся на службу. Я их вижу, будь я посмелее, я бы им улыбался, я думаю о том, что я социалист, что они все – цель моей жизни, моих усилий, но еще пока они этого не знают. Для меня Четверг утром, в библиотеке 9 глава это праздничек, мсье.

Он вопрошает меня взором, я одобряю его кивком, но чувствую, что он немного разочарован, ему хотелось бы побольше интереса. Что я могу поделать? Чем я повинет, если во всем, что он гласит, я мимоходом узнаю заемные мысли, цитаты? Если он разглагольствует, а передо мной вереницей проходят все Четверг утром, в библиотеке 9 глава гуманисты, каких я знавал. Как досадно бы это не звучало, я знавал их такое огромное количество! Гуманист конструктивного толка – это сначала друг чиновников. Основная забота так именуемого «левого» гуманиста – сохранить людские ценности; он не состоит ни в одной партии, так как не желает изменять общечеловеческому, но его симпатии Четверг утром, в библиотеке 9 глава отданы обездоленным; служению обездоленным посвящает он свою блестящую традиционную культуру. Обычно, это вдовец с прекрасными очами, всегда увлажненными слезой, – на всех юбилеях он рыдает. Он любит кошек, собак, всех высших млекопитающих. Писатель-коммунист любит людей со времени второго пятилетнего плана. Он наказывает их, так как их любит. Конфузливый, как это Четверг утром, в библиотеке 9 глава характерно сильным натурам, он умеет скрывать свои чувства, но за неумолимым приговором поборника справедливости умеет взором, интонацией дать ощутить свою страстную, терпкую и нежную любовь к собратьям. Гуманист-католик, последыш, младший в семье гуманистов, о людях гласит зачарованно. Неважно какая самая умеренная жизнь, гласит он, жизнь английского докера либо Четверг утром, в библиотеке 9 глава работницы сапожной фабрики – это магическая притча! Он выбрал ангельский гуманизм, в поучение ангелам он и пишет длинноватые романы, грустные и прекрасные, которые нередко удостаиваются премии «Фемина».

Это все актеры на первых ролях. Но есть другие, тьма других: философ-гуманист, который склоняется над своими братьями как старший и Четверг утром, в библиотеке 9 глава ощущает меру собственной ответственности; гуманист, который любит людей такими, какие они есть, и гуманист, который их любит такими, какими они должны быть; тот, кто желает их спасти, заручившись их согласием, и тот, кто выручит их против их воли; тот, кто вожделеет сделать новые легенды, и тот, кто наслаждается старенькыми Четверг утром, в библиотеке 9 глава; тот, кто любит в человеке его погибель, и тот, кто любит в нем его жизнь; гуманист-весельчак, который всегда отыщет случай похохотать, и сумрачный гуманист, которого в большинстве случаев можно повстречать на похоронах. Они все терпеть не могут друг дружку – само собой, не как людей, как отдельную личность. Но Самоучка этого Четверг утром, в библиотеке 9 глава не знает: он их всех свалил в одну кучу, запихав, как котов, в общий кожаный мешок, – они там когтят друг дружку в кровь, но он ничего не замечает.

Он глядит на меня уже без прежней доверчивости.

– Вы не разделяете моих эмоций, мсье?

– Боже мой…

Видя, что Четверг утром, в библиотеке 9 глава он встревожен, даже немного раздосадован, я на какую-то долю секунды пожалел было, что его разочаровал. Но он разлюбезно продолжает:

– Я знаю – вы заняты своими исследовательскими работами, своими книжками, на собственный лад вы служите тому же делу.

Мои книжки, мои исследования, глупец! Худшей оплошки он совершить не мог.

– Я пишу не ради Четверг утром, в библиотеке 9 глава этого.

Лицо Самоучки одномоментно изменяется: можно пошевелить мозгами, он учуял неприятеля, такового выражения я у него еще не лицезрел. Что-то меж нами убито.

– Но… если вы не сочтете мой вопрос нескромным, нельзя ли выяснить, зачем вы пишете, мсье? – спрашивает он с притворным удивлением.

– Гм… не знаю, просто Четверг утром, в библиотеке 9 глава так, чтоб писать.

Я отдал ему повод улыбнуться; он считает, что смутил меня.

– Неуж-то вы стали бы писать на необитаемом полуострове? Разве люди пишут не для того, чтоб их прочитали?

Он просто по привычке облек фразу в вопросительную форму. По сути она утвердительна. Мягкость и робость, покрывавшие его Четверг утром, в библиотеке 9 глава точно лак, сходу облупились, я его больше не узнаю. В чертах появилось тяжеловесное упрямство – это твердыня самодовольства. Еще не оправившись от изумления, я слышу, как он гласит:

– Пусть мне произнесут: я пишу для определенного общественного круга, я пишу для собственных друзей. Это я могу осознать. Может быть, вы Четверг утром, в библиотеке 9 глава пишете для потомства… Но так либо по другому, мсье, вопреки себе вы пишете для кого-либо. – Он ожидает ответа. И потому что ответа нет, слабо улыбается. – Может быть, вы человеканенавистник?

Я знаю, что кроется за этой криводушной попыткой примирения. В общем-то, он просит от меня самой малости – всего только согласиться Четверг утром, в библиотеке 9 глава навесить на себя ярлычек. Но это ловушка: если я соглашусь, Самоучка восторжествует; меня здесь же переиначат, обработают, обойдут, ибо гуманизм подхватывает и переплавляет в единый сплав все вероятные точки зрения. Спорить с гуманизмом напрямую – означает играть ему на руку; он живет за счет собственных врагов. Есть племя Четверг утром, в библиотеке 9 глава упорных, ограниченных людей, реальных разбойников, которые каждый раз ему проигрывают – всякую их крайность, самое злое неистовство гуманизм переварит, превратив в белоснежную, пенистую лимфу. Он переварил уже антиинтеллектуализм, манихейство, мистицизм, пессимизм, анархизм, эготизм: они все перевоплотился в разные этапы развития мысли, в ее незавершенные формы, все оправдание которых исключительно в Четверг утром, в библиотеке 9 глава нем, в гуманизме. В этой теплой компании найдется место и для человеканенавистников; мизантропия – это не что другое, как диссонанс, нужный для общей гармонии. Человеканенавистник – это человек, и, стало быть, гуманист в некий мере должен быть человеканенавистником. Но это человеканенавистник по науке, он умеет дозировать свою ненависть, он для того поначалу Четверг утром, в библиотеке 9 глава и терпеть не может человека, чтоб позже легче было его возлюбить.

Но я не желаю, чтоб меня превращали в эту составную, не желаю, чтоб на моей прелестной красной крови жирело это лимфатическое чудовище: я не совершу глупости и не стану рекомендоваться «антигуманистом». Я просто НЕ гуманист, только и Четверг утром, в библиотеке 9 глава всего.

– На мой взор, – говорю я Самоучке, – людей так же нереально непереносить, как нереально их обожать.

Самоучка глядит на меня отдаленным, покровительственным взором. И шепчет, как будто не отдавая для себя в этом отчета:

– Их нужно обожать, их нужно обожать…

– Кого нужно обожать? Тех людей, что посиживают тут?

– И этих тоже Четверг утром, в библиотеке 9 глава. Всех.

Он оборачивается к зияющей юностью парочке – вот кого нужно обожать. Позже видит седовласого государя. Позже переводит взор на меня, на его лице я читаю немой вопрос. Я негативно мотаю головой: «Нет». Он глядит на меня с сожалением.

– Ну и вы сами, – раздраженно говорю я, – вы сами тоже Четверг утром, в библиотеке 9 глава их не любите.

– По правде, мсье? Может быть, вы разрешите мне с вами не согласиться?

Он снова стал почтителен до кончиков ногтей. Но взор его полон драматичности, будто бы его насмешили – далее некуда. Он меня терпеть не может. Напрасно я расчувствовался в отношении этого маньяка.

– Стало быть, вы Четверг утром, в библиотеке 9 глава любите вот этих 2-ух юных людей которые посиживают за вашей спиной? – в собственный черед спрашиваю я.

Он опять глядит на их, раздумывает.

– Вы желаете, – с недоверием начинает он, – вынудить меня сказать, что я их люблю, хотя совершенно не знаю. Да, мсье, признаюсь, я их не знаю… Если только сама Четверг утром, в библиотеке 9 глава любовь и не есть настоящее познание, – добавляет он, самодовольно смеясь.

– Что все-таки вы тогда любите?

– Я вижу, что они молоды, и люблю в их юность. В числе всего остального. – Он замолкает и прислушивается. – Вы слышите, о чем они молвят?

Слышу ли я! Юноша, ободренный доброжелательностью окружающих, в полный Четверг утром, в библиотеке 9 глава глас ведает о футбольном матче, который его команда в прошедшем году выиграло у клуба из Гавра.

– Он ведает ей какую-то историю, – говорю я Самоучке.

– Ах так! Мне не удается разобрать слова. Но я слышу голоса – ласковый глас, звучный глас, они чередуются. Это… это так славно.

– А вот Четверг утром, в библиотеке 9 глава я, к несчастью, еще слышу, о чем они молвят.

– Ну и что?

– А то, что они играют комедию.

– По правде? Может быть, комедию юности? – с драматичностью вопрошает он. – Позвольте мне, мсье, считать ее очень благотворной. Но разве довольно получить в ней роль, чтоб опять оказаться в их возрасте?

Я глух Четверг утром, в библиотеке 9 глава к его драматичности.

– Вы сидите к ним спиной, – продолжаю я, – вы не слышите, о чем они молвят… Ну, а какого цвета волосы у юный дамы?

Он смущен.

– Волосы, гм… – Исподтишка оглянувшись на юных людей, он опять обретает уверенность. – Темные

– Вот видите!

– Что конкретно?

– А то, что вы их совсем не любите, этих Четверг утром, в библиотеке 9 глава двоих. Навряд ли вы узнаете их на улице. Вам они всего только знаки. Вас умиляют не они, вас умиляет Людская Юность, Любовь Мужчины и Дамы, Человечий Глас.

– Ну и что? Разве всего этого не существует?

– Естественно нет! Не существует ни Молодости, ни Зрелости, ни Старости, ни Погибели…

Лицо Самоучки Четверг утром, в библиотеке 9 глава, желтоватое и жесткое, как айва, перекосилось в осуждающей гримасе. Но я гну свое.

– Взять, например, старика за вашей спиной, вот того, который пьет воду Виши. Полагаю, вы любите в нем Человека в зрелых годах. Человека в зрелых годах, который мужественно идет к закату дней и смотрит за собой Четверг утром, в библиотеке 9 глава, так как не желает опускаться?

– Совсем правильно, – гласит он с вызовом.

– И вы не видите, что это подонок?

Он смеется, он считает меня сумасбродом, он мимолетно оглядывается на прекрасное лицо в рамке седоватых волос.

– Допустим, мсье, что он производит такое воспоминание. Но как вы сможете судить о человеке по Четверг утром, в библиотеке 9 глава его лицу? Лицо человека, когда он расслабился, ни о чем же не гласит.

Слепцы гуманисты! Это лицо гласит настолько не мало, так понятно – но смысл лица никогда не доходит до их ласковой абстрактной души.

– Как вы сможете, – продолжает Самоучка, – обездвижить человека и сказать о нем: он ЯВЛЯЕТ СОБОЙ то Четверг утром, в библиотеке 9 глава-то и то-то? Кому под силу исчерпать человека? Кому под силу узнать все его духовные богатства?

Исчерпать человека! Походя снимаю шапку перед католическим гуманизмом, у которого Самоучка, сам того не ведая, взял в долг эту формулировку.

– Я знаю, – говорю я. – Знаю, что все люди достойны восхищения. Вы Четверг утром, в библиотеке 9 глава достойны восхищения. Я достоин восхищения. Само собой, в качестве созданий Божьих.

Он глядит на меня не понимая.

– Вы, естественно, шутите, мсье, – гласит он незначительно погодя, криво усмехаясь. – Но люди и по правде достойны восхищения. Тяжело, мсье, очень тяжело быть человеком.

Сам не замечая того, он удалился от любви Четверг утром, в библиотеке 9 глава к ближнему во Христе. Он качает головой и в силу необычного закона мимикрии становится схожим на бедолагу Геенно.

– Извините, – говорю я, – но в таком случае я не полностью уверен, что я человек: я никогда не замечал, что быть человеком так тяжело. Мне казалось: живешь для себя и живи.

Самоучка от всего сердца Четверг утром, в библиотеке 9 глава смеется, но глаза у него остаются недобрыми.

– Вы очень умеренны, мсье. Чтоб вынести собственный удел – удел человечий, вам, как и всем остальным, нужен большой припас мужества. Неважно какая из будущих минут, мсье, может стать минуткой вашей погибели, и, зная это, вы способны улыбаться. Ну разве это не Четверг утром, в библиотеке 9 глава достойно восхищения? В самом жалком вашем поступке, – язвительно добавляет он, – заложен невиданный героизм.

– А на десерт что будете, мсье? – спрашивает официантка.

Самоучка бледен как мел, веки над закаменевшими очами полуопущены. Он слабо взмахивает рукою, вроде бы приглашая меня избрать.

– Сыр, – решаюсь я, призывая на помощь весь собственный героизм.

– А мсье Четверг утром, в библиотеке 9 глава?

Его передергивает.

– Что? Ах да – мне ничего, я кончил.

– Луиза!

Два толстяка расплачиваются и уходят. Какой-то из них прихрамывает. Владелец провожает их до дверей: это принципиальные клиенты – им подали бутылку вина в ведерке со льдом.

Я смотрю на Самоучку не без угрызения: целую неделю он желанно предвкушал этот Четверг утром, в библиотеке 9 глава обед, за которым он поделится с другим собственной любовью к людям. Ему так изредка случается побеседовать. И вот нате вам – я напортил ему наслаждение. На самом деле, он так же одинок, как я, – никому нет до него дела. Хотя он не дает для себя отчета в собственном Четверг утром, в библиотеке 9 глава одиночестве. Ну что ж, не мне открывать ему глаза. Мне не по для себя – я злюсь, это правильно, но не на него, а на Виргана и иже с ним, на всех тех, кто отравил эти ничтожные мозги. Будь они на данный момент передо мной, у меня нашлось бы, что им Четверг утром, в библиотеке 9 глава сказать. А Самоучке я не скажу ничего. К нему я испытываю только симпатию – он вроде мсье Ахилла, из нашего брата, он кидает по незнанию, из хороших побуждений!

Хохот Самоучки выводит меня из моего темного раздумья.

– Простите, но когда я думаю о глубине моей любви к людям, о том, какие массивные Четверг утром, в библиотеке 9 глава порывы манят меня к ним, а позже вижу, как мы двое сидим здесь, рассуждаем, доказываем… меня разбирает хохот.

Я молчу, я принужденно улыбаюсь. Официантка приносит мне на тарелке ломтик схожего на мел камамбера. Я оглядываю зал, и меня вдруг обхватывает непередаваемая гадливость. Что я здесь делаю? Чего ради Четверг утром, в библиотеке 9 глава ввязался в спор о гуманизме? Для чего эти люди тут? Для чего едят? Правда, они не знают, что они есть. Мне охото уйти, убраться туда, где я по правде окажусь НА Собственном МЕСТЕ, на месте, где я прийдусь очень кстати… Но такового места нет нигде, я излишний.

Самоучка смягчается Четверг утром, в библиотеке 9 глава. Он боялся с моей стороны более упрямого сопротивления. Он готов предать забвению все, что я наговорил.

– В глубине души вы их любите, мсье, – заявляет он, доверительно склонившись ко мне, – вы любите их, так же как я. Мы расходимся исключительно в словах.

Гласить я больше не в состоянии, я наклоняю голову. Лицо Четверг утром, в библиотеке 9 глава Самоучки приблизилось впритирку к моему. Он самодовольно улыбается у самого моего лица, как бывает в кошмарном сне. Я через силу пережевываю кусочек хлеба, не решаясь его проглотить. Люди. Людей нужно обожать. Люди достойны восхищения. На данный момент меня выкрутит навыворот, и вдруг – вот она – Тошнота.

Тяжкий приступ Четверг утром, в библиотеке 9 глава – меня всего трясет. Уже битый час я ощущал ее приближение, только не желал для себя в этом признаться. Этот вкус сыра во рту… Самоучка что-то лепечет, его глас вяло жужжит в моих ушах. Но я уже не слышу, что он гласит. Я киваю, как автомат. Моя рука сжимает ручку десертного Четверг утром, в библиотеке 9 глава ножика. Я ЧУВСТВУЮ черную древесную ручку. Ее держит моя рука. Моя рука. Лично я предпочел бы не трогать ножика: чего ради вечно к чему-нибудь дотрагиваться? Вещи сделаны не для того, чтоб их трогали. Нужно стараться проскальзывать меж ними, по способности их не задевая. Время от времени возьмешь Четверг утром, в библиотеке 9 глава какую-нибудь из их в руки – и как можно быстрее спешишь от нее отвертеться. Ножик падает на тарелку. При всем этом звуке седовласый государь содрогается и глядит на меня. Я опять беру ножик, прижимаю лезвием к столу, сгибаю его.

Итак вот что такое Тошнота, означает, она и есть эта бьющая Четверг утром, в библиотеке 9 глава в глаза очевидность? А я-то разламывал для себя голову! И писал о ней невесть что! Сейчас я знаю: я существую, мир существует, и я знаю, что мир существует. Вот и все. Но мне это индифферентно. Удивительно, что все мне так индифферентно, меня это стращает. А пошло это с Четверг утром, в библиотеке 9 глава того злосчастного денька, когда я желал кинуть в воду гальку. Я уже собрался кинуть камень, посмотрел на него, и тут-то все и началось: я ощутил, что он существует. После чего Тошнота повторилась еще пару раз: временами предметы начинают существовать в твоей руке. Приступ был в Четверг утром, в библиотеке 9 глава «Приюте путейцев», а ранее, когда в один прекрасный момент ночкой я смотрел в окно, а позже еще в воскресенье в городском парке и еще пару раз. Но таким ожесточенным, как сейчас, он не был никогда.

– …Старого Рима, мсье?

Кажется, Самоучка о кое-чем спрашивает. Я оборачиваюсь к нему и Четверг утром, в библиотеке 9 глава улыбаюсь. В чем дело? Что с ним такое? Отчего он съежился на собственном стуле? Означает, меня уже стали страшиться? Этим должно было кончиться. Вобщем, мне все индифферентно. Кстати, они страшатся меня не совершенно напрасно: я могу натворить что угодно. К примеру, всадить этот фруктовый нож в глаз Самоучки. После чего сидящие Четверг утром, в библиотеке 9 глава вокруг люди кинутся меня топтать, вышибут мне зубы своими башмаками. Но держит меня не это: вкус крови во рту заместо вкуса сыра – различия никакой. Но нужно сделать движение, нужно вызвать к жизни ненадобное событие – ведь и вопль, который вырвется у Самоучки, и кровь, которая потечет по его Четверг утром, в библиотеке 9 глава лицу, и то, что эти люди сорвутся со собственных мест, – все избыточное, и без того хватает вещей, которые есть.

Окружающие уставились на меня; два полномочных представителя юности оборвали свое нежное воркованье. Открытый рот дамы припоминает куриный зад. Меж тем могли бы осознать, что никакой угрозы я не представляю.

Я встаю, вокруг меня Четверг утром, в библиотеке 9 глава все прогуливается ходуном. Самоучка впился в меня своими большими очами, которые я не выколю.

– Вы уже уходите? – бурчит он.

– Я мало утомился. Спасибо за угощение. Доскорого свидания.

Здесь я замечаю, что в левой руке как и раньше держу десертный нож. Бросаю его на тарелку, тарелка звякнула. В гробовой тиши Четверг утром, в библиотеке 9 глава прохожу по залу. Они не стали есть, они уставились на меня, аппетит у их пропал. Если подойти к юный даме и сказать «ух!», она наверное завоет… Но не стоит труда.

И все таки перед уходом я оборачиваюсь к ним лицом, чтоб оно врезалось в их память.

– Доскорого свидания, дамы Четверг утром, в библиотеке 9 глава и господа.

Они не отвечают, я ухожу. Сейчас на их лица возвратится румянец, и они заработают языками.

Не знаю, куда пойти. Я застыл рядом с поваром из картона. Мне нет нужды оборачиваться, чтоб увериться в том, что они глядят на меня через стекло – глядят на мою Четверг утром, в библиотеке 9 глава спину с удивлением и омерзением; они-то задумывались, что я таковой, как они, что я человек, а я их околпачил. Я вдруг растерял собственный человечий вид, и они узрели краба, который, пятясь, удирал из этого очень человечьего зала. Сейчас разоблаченный самозванец спасся бегством – представление длится. Я чувствую спиной мельтешенье Четверг утром, в библиотеке 9 глава испуганных взглядов и мыслей, и меня это раздражает. Перехожу на другую сторону улицы. Этот тротуар тянется повдоль пляжа и купальных кабин.

По берегу ходят люди, их много, они направили к морю вешние, поэтические лица: это из-за солнца, у их праздничек. Вот дамы в светлой одежке, в прошлогодних вешних нарядах – удлиненные белоснежные Четверг утром, в библиотеке 9 глава фигуры похожи на лайковые перчатки; вот мальчишки, они идут в лицей, в коммерческую школу; вот старики с орденскими ленточками. Они не знакомы вместе, но глядят друг на друга как сообщники, так как погода так хороша и они все люди. В деньки объявления войны незнакомые люди обымаются Четверг утром, в библиотеке 9 глава вместе, с пришествием очередной весны они расточают друг дружке ухмылки. Неспешными шагами приближается священник, погруженный в чтение молитвенника. Временами он поднимает голову и хвалебно глядит на море: море – ведь тоже молитвенник, оно свидетельствует о Боге. Легкие краски, легкие запахи, вешние души. «Погода красивая, море зеленоватое, по мне, таковой вот сухой холодок куда Четверг утром, в библиотеке 9 глава приятней, чем сырость». Поэты! А попробуй взять 1-го из их за отвороты пальто и сказать ему: «Помоги мне!» – он пошевелит мозгами: «Это что еще за краб?» и удерет, оставив свое пальто в моих руках.

Я поворачиваюсь к ним спиной, опершись обеими руками о парапет. По сути море – прохладное, темное Четверг утром, в библиотеке 9 глава, оно кишит животными; оно извивается под тоненькой зеленоватой пленкой, сделанной, чтоб накалывать людей. Окружающие меня сильфы попались на эту удочку – они лицезреют только эту пленку, она-то и обосновывает существование Бога! Но я вижу изнанку! Лакировка тает: замечательная, бархатистая, как у персика, кожица, кожица хорошего боженьки, всюду Четверг утром, в библиотеке 9 глава и везде с треском лопается под моим взором, трескается и сияет. Вот трамвай, идущий из Сент-Элемира, я поворачиваюсь кругом, и совместно со мной поворачиваются вещи, бледноватые и зеленоватые, как устрицы. Напрасно, совсем напрасно я вскочил в трамвай, так как ехать мне никуда не охото.

По ту сторону окон трамвая рывками Четверг утром, в библиотеке 9 глава мерцают голубоватые предметы, одеревенелые, ломкие. Люди, стенки; некий дом, раскрыв свои окна, указывает мне свое темное нутро; от трамвайного стекла темное обесцвечивается, голубеет: голубеет огромное здание из желтоватого кирпича, оно приближается, покачиваясь, вздрагивая, и вдруг останавливается, зарывшись носом в землю. Некий государь заходит и садится напротив меня. Желтоватое Четверг утром, в библиотеке 9 глава здание опять пускается в путь, оно вдруг оказалось в 2-ух шагах от трамвайного окна, оно так близко, что сейчас видна только маленькая его часть, оно потемнело. Стекла дрожат. Здание вырастает, давит собственной громадиной, уходящей так высоко, что ее не видно, сотки распахнутых окон оголили свое темное нутро; здание Четверг утром, в библиотеке 9 глава скользит мимо ящика вагона, практически задевая его: меж дрожащими стеклами стало мрачно. Здание тянется без конца, желтоватое, как грязь, а стекла небесно-голубые. И вдруг здание пропало, осталось сзади, ящик заполнился живым сероватым светом, свет расходится вширь с неумолимой правотой – это небо; через стекла видны новые и новые толщи Четверг утром, в библиотеке 9 глава неба; трамвай взбирается на бугор Элифар, с 2-ух сторон открылся широкий обзор: справа – до самого моря, слева – до аэродрома. Курить воспрещается даже сигареты «Гитана».


chetire-urovnya-prosvetleniya.html
chetire-vektora-otvetstvennosti-ru-ria-novosti-fom-vzglyad.html
chetire-vozvishennih-sostoyaniya-uma.html